Про consensus patrum
23 Sep 2016 20:11![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
tapirrя согласен с ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
ereignis в Про consensus patrum
ereignis в Про consensus patrumЯ посетил и послушал дискуссию Дунаева и Максимова по поводу consensus patrum (см.: http://danuvius.livejournal.com/585610.html) со значительным интересом, однако это и изначально был, и в итоге оказался скорее интерес внешнего наблюдателя, поскольку моя личная религиозная позиция делает малозначительным сам вопрос о том, есть ли некое согласие между некими отцами, а тем более - призыв пользоваться таким согласием для решения каких-то религиозных проблем.
В действительности установить некое "согласие отцов" нельзя ни по каким вопросам, кроме тех, которые в их согласии не нуждаются - в этом прав Дунаев, и опровергнуть его никогда не удастся ни Максимову, ни кому-либо еще. Почему? Потому что "святые отцы" - обычные люди, им свойственно думать по-разному и по-разному выражать свои мысли (даже однаковые по общему направлению), так что искомое "согласие" будет либо внешним антиисторическим насилием над их текстами, либо псевдосогласием, то есть согласием, существующим лишь в сознании конкретного интерпретатора "святых отцов", выбирающего и читающего их с заранее определенной точки зрения. Вместе с тем все святые отцы, то есть все древние и новые церковные писатели, пользующиеся заслуженным уважением в основных христианских конфессиях, и правда согласны - однако в том, для подтверждения чего их согласие как раз вовсе не требуется, то есть в предельно широком, однако вполне однозначном и явном исповедании христианской веры.
Этот неоспоримый факт согласия приводит к выводу, с которым едва ли согласятся оба оппонета, действующие и рассуждающие внутри "православной" традиции,- "согласие отцов" существует, однако смысл его существования вовсе не в том, чтобы с его помощью решать некие частные богословские и церковные вопросы (о том, когда появилась смерть, о том, бесконечно ли будут мучаться грешники, о том, сколько воль было у Христа, о том, какой хлеб использовать в Евхаристии, о том, сколькими пальцами креститься и т. д.). Смысл его существования в том, чтобы отделять христианство от не-христианства, от учений, выходящих за границы евангельского благовестия и предлагающих уже не Христа, но некоего другого бога. "Согласие отцов" (consensus patrum) в этом смысле тождественно "согласию всех христиан" (consensus omnium) - "отцы", т. е. своего рода "образцовые" христиане разных эпох, необходимы для того, чтобы проследить основную линию христианского учения в истории, однако они выступают не как авторитеты, но лишь как свидетели, по сути всегда подтверждающие одно и то же смысловое содержание христианства.
Поэтому правильно применять настоящий принцип "согласия отцов" очень просто - то, с чем согласны все известные "святые отцы" (какой бы метод их "подсчета" и "учета" не применялся), т. е. все христиане начиная с апостолов, является обязательным догматическим содержанием христианства. Однако, вопреки убеждениям сторонников "статистического" толкования "согласия отцов", верно и обратное - утверждения и мнения, с которыми не согласен хотя бы один из "святых отцов", не являются обязательным догматическим содержанием христианства, но являются таким содержанием, которое каждая христианская община (а в предельном выражении - и каждый христианин в его личном предстоянии перед Богом) может выражать по-своему, на своем языке и в удобных ему понятиях.
Как же выделить то, с чем согласны все святые отцы? На мой взгляд, идеальной формулировкой этого "согласия" является Апостольский Символ веры (вопрос его действительного происхождения в данном случае значения не имеет). Я не могу представить ни одного церковного писателя, т. е. "святого отца" в наиболее широком смысле, который бы отказался принять этот Символ или учил бы чему-то, противоречащему ему. Хотя текст Символа известен, еще раз для наглядности процитирую его:
Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae.
Et in Iesum Christum, Filium eius unicum, Dominum nostrum: qui conceptus est de Spiritu Sancto, natus ex Maria Virgine, passus sub Pontio Pilato, crucifixus, mortuus, et sepultus, descendit ad inferos: tertia die resurrexit a mortuis; ascendit ad caelos; sedet ad dexteram Dei Patris omnipotentis: inde venturus est iudicare vivos et mortuos.
Credo in Spiritum Sanctum, sanctam ecclesiam catholicam, sanctorum communionem, remissionem peccatorum, carnis resurrectionem, vitam aeternam.
Amen.
Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли.
И в Иисуса Христа, Единственного Его Сына, Господа нашего: Который был зачат от Духа Святого, рождён от Девы Марии, пострадал при Понтии Пилате, был распят, умер и погребён, сошёл в ад: в третий день воскрес из мертвых, восшёл на небеса и восседает одесную Бога Отца Всемогущего: оттуда Он придёт судить живых и мертвых.
Верую в Святого Духа, святую всеобщую Церковь, общение святых, прощение грехов, воскресение тела, вечную жизнь.
Аминь.
В этом Символе заключена вся догматика, необходимая для того, чтобы человек мог считаться христианином и получить спасение как христианин. Разумеется, в этом случае оказываются не абсолютными, но лишь относительными и решения Вселенских Соборов (которым остается верен Дунаев, предлающий сделать их постановления в связке с неким авторитетом утверждающего их Римского епископа высшим критерием религиозной истины), и решения прочих церковных Соборов (они очевидным образом, то есть по самой своей природе, имеют значение лишь для конкретной церковной общины, принадлежащий к которой человек свободно принимает решение считать верными богословские формулировки и уточнения, выработанные в рамках этой общины, либо не принимает и переходит в иную общину, не переставая при этом быть христианином даже с формальной внешней стороны), и, тем более, любые мнения частных лиц, будь то согласных, будь то разногласящих между собой. Все перечисленное - лишь относительные истины, выражающие не само по себе христианство, но лишь некую условную историческую интерпретацию христианства.
Однако если "согласие отцов" не признается в качестве основания обязательности приведенного Символа, почему вообще он должен приниматься? Только ли потому, что его согласны принять большинство фактических христиан? Нет, не только, хотя сам по себе фактор этого всеобщего принятия имеет важное значение. Но прежде всего и преимущественно потому, что этот Символ (в отличие от определений Вселенских Соборов) не содержит ничего, что выходило бы за рамки учения, эксплицитно и недвусмысленно выраженного в Священном Писании. Можно спорить, учит ли Писание о том, что Христос единосущен Отцу, но нет смысла спорить о том, что Христос есть единственный Сын Отца, поскольку это выражено в Писании прямо и ясно. Точно так же и с другими тезисами Символа - можно спорить о том, как их дальше развивать и объяснять богословски, но бессмысленно спорить о том, являются ли они христианской верой, поскольку все они лишь повторяют и сводят воедино сказанное в Писании.
Вопреки распростраенным представлениям, авторитет Писания как единственного дарованного христианам критерия для познания религиозной истины не основывется на "согласии отцов" или "решениях соборов". С религиозной точки зрения Писание - это зафиксированное апостольское благовестие о Христе. Хотя канон Писания действительно был составлен в Церкви, не Церковь создает Писание и придает ему авторитет, но Церковь выступает как восприемница и хранительница Писания, тождественного лежащей в основании Церкви апостольской проповеди, которая, в свою очередь, является не человеческой проповедью, но прямым откровением действовавшего через апостолов благодатью Святого Духа Иисуса Христа. Именно поэтому все "святые отцы" никогда не сранивали собственные рассуждения и писания с единственным авторитетным Писанием (до создания Писания его место занимала передаваемая устно апостольская проповедь, опять же явно отличаемая церковными писателями от собственных мнений), но всегда пытались сообразовать собственную мысль с Писанием. Сами "святые отцы", достигшие многого в богословии, следовали лишь во вторую очередь друг другу, а прежде всего - непререкаемому авторитету Писания. Об этом ясно свидетельствует св. Августин, четко разграничивающий Писание как авторитет и писания "отцов" как вспомогательные материалы для собственного размышления:
Ego… solis eis Scripturarum libris qui iam canonici appellantur, didici hunc timorem honoremque deferre, ut nullum eorum auctorem scribendo aliquid errasse firmissime credam. Ac si aliquid in eis offendero Litteris, quod videatur contrarium veritati; nihil aliud, quam vel mendosum esse codicem, vel interpretem non assecutum esse quod dictum est, vel me minime intellexisse, non ambigam. Alios autem ita lego, ut quantalibet sanctitate doctrinaque praepolleant, non ideo verum putem, quia ipsi ita senserunt; sed quia mihi vel per illos auctores canonicos, vel probabili ratione, quod a vero non abhorreat, persuadere potuerunt.
Только к тем книгам Писания, которые уже называются каноническими, я научился относиться с таким уважением и таким благоговением, что твердо верую: ни один из авторов этих книг, когда писал их, ни в чем не ошибся. И если мне вдруг повстречается в этих книгах нечто, что покажется противным истине, я без всяких сомнений прибегну к одному из следующих объяснений: либо рукопись испорчена, либо переводчик не понял того, что было сказано, либо сам я плохо понял текст. Всех же прочих писателей, сколь великими и выдающимися не были бы их святость и ученость, я читаю так: я не признаю написанное ими истинным только по причине того, что они так думали, но признаю это истинным в том случае, если они смогли убедить меня, используя для этого либо канонических авторов, либо обладающее доказательной силой разумное рассуждение. (Ep. 82. 3).
Помимо признания Священного Писания единственным высшим и безошибочным авторитетом в религиозных вопросах, св. Августин дает здесь важное указание на принимаемую им методологию выяснения некой религиозной истины. Он предлагает вовсе не метод "опроса" предшествующих церковных писателей, высказывавшихся на разбираемую тему, но метод исследования собственным христианским разумом учения Писания и человеческих разумных аргументов, создаваемых с целью объяснить это учение Писания. Как помошники на этом пути выступают мудрые авторы, пытавшие истолковать Писание раньше; однако абсолютизация их мнений делает их из помошников препятствиями. Свою принципиальную позицию св. Августин высказывает и в другом письме:
Noli ergo, frater, contra divina tam multa, tam clara, tam indubitata testimonia, colligere velle calumnias ex episcoporum scriptis, sive nostrorum, sicut Hilarii; sive antequam pars Donati separaretur, ipsius unitatis, sicut Cypriani et Agrippini: primo, quia hoc genus litterarum ab auctoritate canonis distinguendum est. Non enim sic leguntur, tamquam ita ex eis testimonium proferatur, ut contra sentire non liceat, sicubi forte aliter sapuerunt quam veritas postulat.
Итак, не следует тебе, брат, против столь многих, столь ясных, столь несомненных божественных свидетельств, подыскивать превратные толкования из писаний епископов, будь то наших, как Иларий, будь то писавших еще до того, как отделились донатисты, и принадлежавших церковному единству, как Киприан и Агриппин. И прежде всего на том основании, что сочинения этого рода надлежит отличать от авторитета канона. Ведь эти сочинения не следует читать с целью привести из них некое свидетельство, вопреки которому нельзя нечто утверждать, причем даже тогда, когда, возможно, их авторы думали иначе, чем того требует истина. (Ep. 93. 35).
Отцы могут соглашаться и не соглашаться - религиозная истина зависит не от этого, но лишь от того, согласно ли высказываемое мнение со словами Писания и с высшей Истиной, т. е. с Самим Богом. Если выполняется первое условие, некое мнение становится допустимым в христианской общине в качестве относительного и правдоподобного. Выполняется ли второе условие - знает лишь Бог, поэтому все человечские высказывания лишь отражает полноту истины, но никогда не выражают вполне эту полноту. Ошибаться могут и один "святой отец", и сто согласившихся "святых отцов", и один епископ, и собор ста согласившихся епископов, и один папа Римский, и все папы Римские. Любая человеская истина относительна и в действительности есть только приближение к абсолютной истине. Эта абсолютная истина - откровение Бога, целиком явленное в Иисусе Христе и частично закрепленное в Священном Писании. Сколь внешне случайными и несовершенными не были бы вошедшие в Писание тексты, лишь они есть прямое и истинное апостольское свидетельство об Истине, поэтому лишь они должны быть критерием для принятия или отвержения всего прочего, лишь они должны быть мечом, отделяющим вечное и истинное Слово Божие от многообразных человеческих рассуждений.
Итак, возвращаясь к теме состоявшейся дискуссии - оба оппонента предлагают разные "орудия" для достижения одной цели - продолжения абсолютизации ограниченных человеческих представлений и придания им высшего статуса "богоустановленных" догматов, своего рода "высказывний" Святого Духа. Мое предложение иное - не догматизация, но раздогматизация, т. е. признание того, что в истории христианства часто за речи Святого Духа выдавалась сиюминутная и немощная болтовня простых людей. Христианам необходимо слушать Святой Дух там, где Он действительно говорит - в Священном Писании, однако отказаться от претензий самим говорить от имени Святого Духа. Нельзя связывать Святой Дух с природами и ипостасями, с аристотелевскими категорями и неоплатоническими энергиями, с личностями и субъектами, с воипостазированиями и пресуществлениями. Нужно честно признать, что все понятийные системы (сами по себе весьма полезные и интересные), все строящиеся в их рамках богословские рассуждения (многие из которых, бесспорно, являются высшими достижениями человеческой мысли) - это не более чем относительные способы выражения абсолютногони содержания, которые в определенное время могут быть приняты определенной общиной христиан в качестве удобных и удачных, но не должны навязываться одной группой христиан всем прочим группам в качестве безусловных и абсолютных. Бояться следует не противоречий и разногласий, а такого согласия, за рамки которого оказываются выведнными дух и жизнь Евангелия, и которое в силу этого превращается в мертвую букву, в заменяющего живого Христа догматического идола.
В действительности установить некое "согласие отцов" нельзя ни по каким вопросам, кроме тех, которые в их согласии не нуждаются - в этом прав Дунаев, и опровергнуть его никогда не удастся ни Максимову, ни кому-либо еще. Почему? Потому что "святые отцы" - обычные люди, им свойственно думать по-разному и по-разному выражать свои мысли (даже однаковые по общему направлению), так что искомое "согласие" будет либо внешним антиисторическим насилием над их текстами, либо псевдосогласием, то есть согласием, существующим лишь в сознании конкретного интерпретатора "святых отцов", выбирающего и читающего их с заранее определенной точки зрения. Вместе с тем все святые отцы, то есть все древние и новые церковные писатели, пользующиеся заслуженным уважением в основных христианских конфессиях, и правда согласны - однако в том, для подтверждения чего их согласие как раз вовсе не требуется, то есть в предельно широком, однако вполне однозначном и явном исповедании христианской веры.
Этот неоспоримый факт согласия приводит к выводу, с которым едва ли согласятся оба оппонета, действующие и рассуждающие внутри "православной" традиции,- "согласие отцов" существует, однако смысл его существования вовсе не в том, чтобы с его помощью решать некие частные богословские и церковные вопросы (о том, когда появилась смерть, о том, бесконечно ли будут мучаться грешники, о том, сколько воль было у Христа, о том, какой хлеб использовать в Евхаристии, о том, сколькими пальцами креститься и т. д.). Смысл его существования в том, чтобы отделять христианство от не-христианства, от учений, выходящих за границы евангельского благовестия и предлагающих уже не Христа, но некоего другого бога. "Согласие отцов" (consensus patrum) в этом смысле тождественно "согласию всех христиан" (consensus omnium) - "отцы", т. е. своего рода "образцовые" христиане разных эпох, необходимы для того, чтобы проследить основную линию христианского учения в истории, однако они выступают не как авторитеты, но лишь как свидетели, по сути всегда подтверждающие одно и то же смысловое содержание христианства.
Поэтому правильно применять настоящий принцип "согласия отцов" очень просто - то, с чем согласны все известные "святые отцы" (какой бы метод их "подсчета" и "учета" не применялся), т. е. все христиане начиная с апостолов, является обязательным догматическим содержанием христианства. Однако, вопреки убеждениям сторонников "статистического" толкования "согласия отцов", верно и обратное - утверждения и мнения, с которыми не согласен хотя бы один из "святых отцов", не являются обязательным догматическим содержанием христианства, но являются таким содержанием, которое каждая христианская община (а в предельном выражении - и каждый христианин в его личном предстоянии перед Богом) может выражать по-своему, на своем языке и в удобных ему понятиях.
Как же выделить то, с чем согласны все святые отцы? На мой взгляд, идеальной формулировкой этого "согласия" является Апостольский Символ веры (вопрос его действительного происхождения в данном случае значения не имеет). Я не могу представить ни одного церковного писателя, т. е. "святого отца" в наиболее широком смысле, который бы отказался принять этот Символ или учил бы чему-то, противоречащему ему. Хотя текст Символа известен, еще раз для наглядности процитирую его:
Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae.
Et in Iesum Christum, Filium eius unicum, Dominum nostrum: qui conceptus est de Spiritu Sancto, natus ex Maria Virgine, passus sub Pontio Pilato, crucifixus, mortuus, et sepultus, descendit ad inferos: tertia die resurrexit a mortuis; ascendit ad caelos; sedet ad dexteram Dei Patris omnipotentis: inde venturus est iudicare vivos et mortuos.
Credo in Spiritum Sanctum, sanctam ecclesiam catholicam, sanctorum communionem, remissionem peccatorum, carnis resurrectionem, vitam aeternam.
Amen.
Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли.
И в Иисуса Христа, Единственного Его Сына, Господа нашего: Который был зачат от Духа Святого, рождён от Девы Марии, пострадал при Понтии Пилате, был распят, умер и погребён, сошёл в ад: в третий день воскрес из мертвых, восшёл на небеса и восседает одесную Бога Отца Всемогущего: оттуда Он придёт судить живых и мертвых.
Верую в Святого Духа, святую всеобщую Церковь, общение святых, прощение грехов, воскресение тела, вечную жизнь.
Аминь.
В этом Символе заключена вся догматика, необходимая для того, чтобы человек мог считаться христианином и получить спасение как христианин. Разумеется, в этом случае оказываются не абсолютными, но лишь относительными и решения Вселенских Соборов (которым остается верен Дунаев, предлающий сделать их постановления в связке с неким авторитетом утверждающего их Римского епископа высшим критерием религиозной истины), и решения прочих церковных Соборов (они очевидным образом, то есть по самой своей природе, имеют значение лишь для конкретной церковной общины, принадлежащий к которой человек свободно принимает решение считать верными богословские формулировки и уточнения, выработанные в рамках этой общины, либо не принимает и переходит в иную общину, не переставая при этом быть христианином даже с формальной внешней стороны), и, тем более, любые мнения частных лиц, будь то согласных, будь то разногласящих между собой. Все перечисленное - лишь относительные истины, выражающие не само по себе христианство, но лишь некую условную историческую интерпретацию христианства.
Однако если "согласие отцов" не признается в качестве основания обязательности приведенного Символа, почему вообще он должен приниматься? Только ли потому, что его согласны принять большинство фактических христиан? Нет, не только, хотя сам по себе фактор этого всеобщего принятия имеет важное значение. Но прежде всего и преимущественно потому, что этот Символ (в отличие от определений Вселенских Соборов) не содержит ничего, что выходило бы за рамки учения, эксплицитно и недвусмысленно выраженного в Священном Писании. Можно спорить, учит ли Писание о том, что Христос единосущен Отцу, но нет смысла спорить о том, что Христос есть единственный Сын Отца, поскольку это выражено в Писании прямо и ясно. Точно так же и с другими тезисами Символа - можно спорить о том, как их дальше развивать и объяснять богословски, но бессмысленно спорить о том, являются ли они христианской верой, поскольку все они лишь повторяют и сводят воедино сказанное в Писании.
Вопреки распростраенным представлениям, авторитет Писания как единственного дарованного христианам критерия для познания религиозной истины не основывется на "согласии отцов" или "решениях соборов". С религиозной точки зрения Писание - это зафиксированное апостольское благовестие о Христе. Хотя канон Писания действительно был составлен в Церкви, не Церковь создает Писание и придает ему авторитет, но Церковь выступает как восприемница и хранительница Писания, тождественного лежащей в основании Церкви апостольской проповеди, которая, в свою очередь, является не человеческой проповедью, но прямым откровением действовавшего через апостолов благодатью Святого Духа Иисуса Христа. Именно поэтому все "святые отцы" никогда не сранивали собственные рассуждения и писания с единственным авторитетным Писанием (до создания Писания его место занимала передаваемая устно апостольская проповедь, опять же явно отличаемая церковными писателями от собственных мнений), но всегда пытались сообразовать собственную мысль с Писанием. Сами "святые отцы", достигшие многого в богословии, следовали лишь во вторую очередь друг другу, а прежде всего - непререкаемому авторитету Писания. Об этом ясно свидетельствует св. Августин, четко разграничивающий Писание как авторитет и писания "отцов" как вспомогательные материалы для собственного размышления:
Ego… solis eis Scripturarum libris qui iam canonici appellantur, didici hunc timorem honoremque deferre, ut nullum eorum auctorem scribendo aliquid errasse firmissime credam. Ac si aliquid in eis offendero Litteris, quod videatur contrarium veritati; nihil aliud, quam vel mendosum esse codicem, vel interpretem non assecutum esse quod dictum est, vel me minime intellexisse, non ambigam. Alios autem ita lego, ut quantalibet sanctitate doctrinaque praepolleant, non ideo verum putem, quia ipsi ita senserunt; sed quia mihi vel per illos auctores canonicos, vel probabili ratione, quod a vero non abhorreat, persuadere potuerunt.
Только к тем книгам Писания, которые уже называются каноническими, я научился относиться с таким уважением и таким благоговением, что твердо верую: ни один из авторов этих книг, когда писал их, ни в чем не ошибся. И если мне вдруг повстречается в этих книгах нечто, что покажется противным истине, я без всяких сомнений прибегну к одному из следующих объяснений: либо рукопись испорчена, либо переводчик не понял того, что было сказано, либо сам я плохо понял текст. Всех же прочих писателей, сколь великими и выдающимися не были бы их святость и ученость, я читаю так: я не признаю написанное ими истинным только по причине того, что они так думали, но признаю это истинным в том случае, если они смогли убедить меня, используя для этого либо канонических авторов, либо обладающее доказательной силой разумное рассуждение. (Ep. 82. 3).
Помимо признания Священного Писания единственным высшим и безошибочным авторитетом в религиозных вопросах, св. Августин дает здесь важное указание на принимаемую им методологию выяснения некой религиозной истины. Он предлагает вовсе не метод "опроса" предшествующих церковных писателей, высказывавшихся на разбираемую тему, но метод исследования собственным христианским разумом учения Писания и человеческих разумных аргументов, создаваемых с целью объяснить это учение Писания. Как помошники на этом пути выступают мудрые авторы, пытавшие истолковать Писание раньше; однако абсолютизация их мнений делает их из помошников препятствиями. Свою принципиальную позицию св. Августин высказывает и в другом письме:
Noli ergo, frater, contra divina tam multa, tam clara, tam indubitata testimonia, colligere velle calumnias ex episcoporum scriptis, sive nostrorum, sicut Hilarii; sive antequam pars Donati separaretur, ipsius unitatis, sicut Cypriani et Agrippini: primo, quia hoc genus litterarum ab auctoritate canonis distinguendum est. Non enim sic leguntur, tamquam ita ex eis testimonium proferatur, ut contra sentire non liceat, sicubi forte aliter sapuerunt quam veritas postulat.
Итак, не следует тебе, брат, против столь многих, столь ясных, столь несомненных божественных свидетельств, подыскивать превратные толкования из писаний епископов, будь то наших, как Иларий, будь то писавших еще до того, как отделились донатисты, и принадлежавших церковному единству, как Киприан и Агриппин. И прежде всего на том основании, что сочинения этого рода надлежит отличать от авторитета канона. Ведь эти сочинения не следует читать с целью привести из них некое свидетельство, вопреки которому нельзя нечто утверждать, причем даже тогда, когда, возможно, их авторы думали иначе, чем того требует истина. (Ep. 93. 35).
Отцы могут соглашаться и не соглашаться - религиозная истина зависит не от этого, но лишь от того, согласно ли высказываемое мнение со словами Писания и с высшей Истиной, т. е. с Самим Богом. Если выполняется первое условие, некое мнение становится допустимым в христианской общине в качестве относительного и правдоподобного. Выполняется ли второе условие - знает лишь Бог, поэтому все человечские высказывания лишь отражает полноту истины, но никогда не выражают вполне эту полноту. Ошибаться могут и один "святой отец", и сто согласившихся "святых отцов", и один епископ, и собор ста согласившихся епископов, и один папа Римский, и все папы Римские. Любая человеская истина относительна и в действительности есть только приближение к абсолютной истине. Эта абсолютная истина - откровение Бога, целиком явленное в Иисусе Христе и частично закрепленное в Священном Писании. Сколь внешне случайными и несовершенными не были бы вошедшие в Писание тексты, лишь они есть прямое и истинное апостольское свидетельство об Истине, поэтому лишь они должны быть критерием для принятия или отвержения всего прочего, лишь они должны быть мечом, отделяющим вечное и истинное Слово Божие от многообразных человеческих рассуждений.
Итак, возвращаясь к теме состоявшейся дискуссии - оба оппонента предлагают разные "орудия" для достижения одной цели - продолжения абсолютизации ограниченных человеческих представлений и придания им высшего статуса "богоустановленных" догматов, своего рода "высказывний" Святого Духа. Мое предложение иное - не догматизация, но раздогматизация, т. е. признание того, что в истории христианства часто за речи Святого Духа выдавалась сиюминутная и немощная болтовня простых людей. Христианам необходимо слушать Святой Дух там, где Он действительно говорит - в Священном Писании, однако отказаться от претензий самим говорить от имени Святого Духа. Нельзя связывать Святой Дух с природами и ипостасями, с аристотелевскими категорями и неоплатоническими энергиями, с личностями и субъектами, с воипостазированиями и пресуществлениями. Нужно честно признать, что все понятийные системы (сами по себе весьма полезные и интересные), все строящиеся в их рамках богословские рассуждения (многие из которых, бесспорно, являются высшими достижениями человеческой мысли) - это не более чем относительные способы выражения абсолютногони содержания, которые в определенное время могут быть приняты определенной общиной христиан в качестве удобных и удачных, но не должны навязываться одной группой христиан всем прочим группам в качестве безусловных и абсолютных. Бояться следует не противоречий и разногласий, а такого согласия, за рамки которого оказываются выведнными дух и жизнь Евангелия, и которое в силу этого превращается в мертвую букву, в заменяющего живого Христа догматического идола.
