tapirr

7 May 2007

Думаю, большинство людей в России, услышав, что кто-то ходит в сауну,
представляет себе только одно: девочки, мальчики, развлечься, закусить...

А мы вот с друзьями ходим туда просто так - попариться.
Вот и сегодня - при отеле "Гранд-Виктория" - неплохая сауна: и диваны там из кожи,
и дизайн в японском стиле,
и в бассейне голубом \ бьёт прохладная струя.

Когда все разъехались, я зашёл к своему другу S поболтать, да пообсуждать отношения с женщинами:
С красавицами тяжело - у них много дури в голове, потому что привыкли быть в центре внимания, - считает он.

Я соглашался. Пуп, мол, земли - мнят - свидетельствовал.

Осмотрев нежно любимую Остоженку, держал путь домой.

Спохватился: всегда ношу с собой ручку-самописку, и пришедшее внезапно: стихотворение ли, мысль ли - нетрудно бывает записать в компактный коришневый блокнот. Однако сегодня впопыхах сборов, ручку не упаковал, и только обращение к совсем незнакомой мрачной девушке, мрачно откликнувшейся на мою просьбу о временной выдаче ручки, помогло написанию стихотворения:

Я, всю жизнь проживший в столице,
Часто думаю о том,
Как любят друг друга мужчины и женщины
В маленьких провинциальных городах.

Как они идут по тихим провинциальным улицам,
Заходят в тихие пыльные комнаты
И занимаются тихим провинциальным сексом.

Как они задумчиво смотрят,
Целуют руки и ступни...

Но прада ли это происходит так?
Или совсем иначе?

__

фото trimirуs.Слоники.

Кажется, это на тему этого клипа:
http://youtube.com/watch?v=4nMGgXmVCug (Кто ещё не видел - не пожалеете!)

продолжение темы прислал

iikagen

L'Uomo Vogue November 2006 | The Tomorrow Style

Magazine: L'Uomo Vogue November 2006
Title: The Tomorrow Style
Model: Kian Mitchum, Joshua Walter, Cosmin Petre, Reid Prebenda and Bev Moore. (Probably others)
Photographer: Steven Klein

( много=увеличить )

Россия цепляется за этот миф с безумием тонущего

( ... )

Именно это и имел в виду Сталин, когда он вторгся в 1944 году в Европу. Не освобождать, не уничтожать фашизм, а громить своего главного соперника. Делал он это с огромным трудом, как это обычно бывает между поссорившимися пьяными преступниками. Все, казалось, шло по плану, и чем дальше продвигалась Красная армия, тем большая угроза смерти нависала над Западом. Генерал Паттон это понимал, наивный простой человек Запада этого не понимал.

Но да захвата поросенка дело все же не дошло. Помешала американская атомная бомба. Ценой массового убийства несчастных японцев узкому кругу руководства Советского Союза разъяснили, что Запад с ходу захватить не удастся. Что стало бы с миром, если бы бомба была изготовлена не в Америке, а в России, об этом не хочется и думать.

В 1949 году свою атомную бомбу получил и Советский Союз. Деятельность Сталина в последние годы жизни указывает на то, что война уже была на горизонте. Полным ходом шла подготовка, прежде всего, восстанавливалась атмосферы страха, ослабшая было в конце войны. Возникла и еще одна помеха: смерть, остановившая палец Сталина, подбиравшийся к ядерной кнопке.

Фашизм не исчез

Уже очевидно, что тирания не может никому принести свободу. Даже заключенным концентрационных лагерей. (Красная армия спасла их от убийств. Но спасшиеся, которым не удалось бежать в свободный мир, попали в новый, гигантский концлагерь. Конечно, заключение лучше смерти. Но уход от плахи за новый забор все же нельзя назвать освобождением.)

Спасение жизней заключенных было вторичным делом. Сутью войны было окончательное сведение счетов со своим главным соперником, т.е. успешное завершение первого этапа покорения мира (коммунизмом - tapirr).

Об уничтожении соперника напоминают бесчисленные монументы воину-освободителю по всей Центральной Европе; при этом страшно неправдивый установлен в Берлине в Трептов-парке.

см. материал здесь

Бронзовый солдат (в Таллине) стоит с ними в одном ряду, хочет он этого или нет. (уже не стоит - tapirr) Разговоры о 'расширении' значения Бронзового солдата не выдерживают критики. Если бы я призвал 'расширить' значение свастики (мол, ребята, давайте опять будем относиться к ней как символу счастья), то эти речи с полным основанием назовут дуростью. Но почему тогда подобную чушь можно нести о Бронзовом солдате, мне непонятно. Бронзовый солдат напоминает не победу над фашизмом, а победу одного преступника над другим. При этом оба хотели повелевать миром.

Лаури Вахтре (Lauri Vahtre)
("Eesti Paevaleht", Эстония)

Лаури Вахтре - историк

Григорий Ревзин.
Ответ на войну

Мировая война в рамках этого цивилизованного мира — это, прежде всего, катастрофа. Катастрофа всего мироустройства. Демократического, тоталитарного, неважно — европейского.

Ее культурные последствия, соответственно, также катастрофичны. В результате войны сам тип европейской цивилизации был поставлен под вопрос, и ответ на этот вопрос оказался отрицательным.

Восстание европейской интеллектуальной элиты против европоцентризма, крах веры в прогресс (ибо прогресс оказался синонимом усовершенствования орудий убийства), отказ от категории духовно-нравственного авторитета и культурной иерархии (ибо высшими авторитетами оказались, разумеется, Сталин и Гитлер), отказ от национально-патриотической парадигмы культуры (патриотизм сохранился только в США; итальянский, немецкий, французский патриотизм — вещь сомнительная), разрыв с европейской традицией от античности до XIX века (исступление авангарда, деконструирующего себя самого) — это все война.

Кризис европейского искусства, философии, политической мысли — они длятся по сию пору, и неудивительно, ибо сотня миллионов убитых способна парализовать любую мысль. Фактически европейская цивилизация так и не нашла ответа на войну, кроме одного — отказа от себя самой.

Но это, конечно, не наши дела. У нас своя проблематика. По-моему, если 60-летний юбилей Победы породил какое-то движение мысли, то только одно — спор о том, выиграл ли войну товарищ Сталин или ее выиграл русский народ. Соответственно, устанавливать ли монумент Победе в виде фигуры Сталина или чьей-то другой, как трактовать образ Сталина в кино, в телесериале, в театре, как относиться к сталинской живописи и как ее экспонировать и т. д.

Вообще русская культура дала четыре ответа на этот вопрос.

Первый, послевоенный — войну выиграл товарищ Сталин. Искусство 1950-х рисовало войну так, будто она происходила в XVII веке — величественный военачальник в ставке, на переговорах с союзниками, на белом коне в побежденном городе.

Второй, оттепельный — русский народ без товарища Сталина. Это было, условно говоря, толстовское понимание войны — кровь, смерть, страдания, роль личности ничтожна, и о ней следует вообще забыть, ибо в центре войны — батарея капитана Тимохина.

Третий, синтетический, брежневский — русский народ с товарищем Сталиным, которому следует простить лагеря за Великую Победу.

Наконец, четвертый, сомневающийся. Не ответ, а скорее вопрос Астафьева, Быкова и даже Гроссмана — да есть ли эта победа? Ибо победа товарища Сталина — это для обычного человека никакая не победа. Что ему до чужих побед в шахматных партиях на географических картах — судьба обычного человека, заброшенного государственной волей в ад войны, с актом о капитуляции несоизмерима. Потому что есть геополитика, а есть личная смерть, и одно в другое не конвертируется.

Не Бог весть какая богатая картина. Великая Отечественная война не дала России великого философа, сказавшего, что же это было. Нового Толстого не родилось. Но все же что-то было сказано, и какие-то ответы были даны. Вопрос в том, что сегодня осталось от этих ответов.

Если посмотреть на все то, что прошло перед нашими глазами в связи с шестидесятилетним юбилеем, то, окажется, что ничего — кроме того первого послевоенного официального ответа, с которым не очень хочется соглашаться, но которому нечего противопоставить. Антисталинская, внесталинская концепция войны была обращена к ветеранам. Фигуре Сталина-победителя она противопоставляла идею личного страдания, но личные «жизнь и судьба» безымянного героя кончаются вместе с уходом тех, кто способны себя с ним отождествить. Внятной концепции войны без Сталина, которую можно было бы унаследовать, перевести в простую формулу, в сценарий поминовения дня Победы, в концепцию выставки, в замысел шествия и демонстрации — в культурную политику — у нас нет.

Все сводится к тому, чтобы или пропустить один тост, или нет.

Я выпью за память погибших — и я выпью за память погибших.

Я выпью за товарища Сталина — а я за него не выпью. Всё.

Это, между прочим, серьезно. Потому что антисталинская концепция войны — это концепция, которая должна была бы принадлежать либеральной русской культуре. Но у нее нет своего видения войны. Единственное, что она может, это промолчать, когда другая, нелиберальная выпьет за товарища Сталина.

И понятно почему. Ведь с либеральной точки зрения, то есть с точки зрения того, что свобода есть благо для людей,— надо признать очевидное. Товарищ Сталин выиграл войну, а русский народ ее проиграл.

Победа Сталина привела русский народ не только к новой волне лагерей.

Не только к тому, что с тех пор и по сию пору Россия ведет войны по образцу Великой Отечественной, закидывая противника трупами собственного населения.

Не только к тому, что в 90-е годы наши ветераны кормились немецкой гуманитарной помощью, будто у нас тут цунами прокатилось.

Не только к тому, что Восточная Европа воспринимает нас как монстра, растоптавшего солдатским сапогом их национальные демократии, и если и едет к нам на праздник, то только потому, что Америка вспомнила, что была нашим союзником и велела поехать.

Не только в том, что сегодняшний юбилей (статья написана в 2005 - к 60-му юбилею) справляется так, что Сталин сам бы лучше придумать не мог — с закрытым городом, с аусвайсами на улицах, с приказанием населению сидеть по домам и не высовываться.

Нет, не в этом дело. Дело как раз в параличе мысли. Признать себя проигравшим нет сил. Признать себя победителем тоже нет сил, потому что это значит принять товарища Сталина, а тогда на любой либеральной идее можно ставить крест. В итоге остается молчать. А если интеллектуалы не могут ничего сказать народу по поводу центрального события его истории, тогда они вырождаются в мелкую тусовку, импортирующую иноязычные концепты. Которые сами не понимают, ибо культура сегодняшней либеральной Европы — это культура поражения культуры в итоге войны. Вопрос в том, не является ли русская либеральная культура такой тусовкой. И иногда даже — как, скажем, в день юбилея — кажется, что это не вопрос, а ответ.