tapirr

20 Feb 2007

Друзья, простите, что не всем успеваю отвечать: так мало времени сейчас у меня.

Когда его станет побольше - всем обязательно отвечу!

Из его рук
воспоминания-интервью
Владимира Юликова об Александре Мене

Продолжение. Начало здесь

( ... )

( ... )

Хорошо помню

…Я сказал, что мне с ним надо поговорить. Сказал: «Вы знаете, я хочу с вами поехать, проводить вас на электричке». Я специально поехал на электричке, потому что если я буду за рулем, я буду отвлекаться и что-нибудь пропущу. Очень коротко ему сформулировал – я же готовился. Буквально несколько фраз, что – я очень был влюблен в свою жену; я вообще влюблялся в девочек с детства, с детского сада – и помню до сих пор всех девочек, в которых был влюблен; но по-настоящему я уважал свою жену. Дальше он все знает. И вдруг я опять нечто чувствую. И я знаю, чем эти чувства заканчиваются, потому что уже, к сожалению… вы знаете этот печальный мой опыт. Понимаешь, я только что так жестоко обжегся. И это никуда не делось. Дочка, которую мне не дают…

Несколько предложений. После этого отец Александр говорил – знаешь, сколько идет поезд от Семхоза до Новой Деревни? Он идет 40-45 минут. Я говорил минут пять. Сорок минут говорил отец Александр. Говорил с такой любовью, с такой болью. Любовь на грани боли. Теперь я это хорошо понимаю.

Я видел, что он совсем не против. И ему нравится все, что я сказал. И вообще это ясно было, он показывал, что я ему нравлюсь. Этого не следовало переоценивать, потому что ты знаешь, это каждый чувствовал. Все, кто к нему приезжали, ощущали себя как с родным отцом и лучше. Вообще каждый себя чувствовал – большинство особенно таких людей амбициозных – что они на первом месте. Что они-то и есть правая рука. Просто головокружение было. Очень жалко, что они так рассуждают, потому что глупо так рассуждать. Он так доступен каждому, кто в электричке рядом едет – подходи и спрашивай. И при этом что замечательно. Вот этот первый юбилей, 1975 год. Никакого ни заискивания не было ни среди его друзей, ни родственников никогда, но и никакого панибратства, похлопывания по плечу, такого амикошонства никто себе не позволял. Из близких, из друзей, из родственников. А как раз среди прихожан такие были, ты, наверное, тоже это замечала. Когда куча народу, и вдруг хорошие мои знакомые, я могу назвать и не одного – вдруг кто-то говорит «Алик». Здрасьте, он тут в церкви! Он тут вышел в церкви после литургии, тут куча народу, что-то говорят, и рядом стоит какая-нибудь и говорит «Алик ». Ему – «Алик». Это что за демонстрация? Ты что, зачем? Я не мог это про себя не отмечать. Но он никогда не дрогнул. Он никогда не прервал такого человека, никогда не сделал замечания. И наоборот. Самая первая встреча, когда я пришел к нему в это вот пасхальное время, говорим, и я вставляю «отец Александр». Я заметил – он не передернулся, ни тени не было – но я заметил; я заметил – а он заметил, что я заметил – что я сказал «отец Александр», я, человек, брат его прихожанина, кстати, ни разу с ним, с братом, не приезжавший в церковь до этого, впервые приехавший после литургии, постоял там немножко, – у него в комнате я назвал его «отец Александр». И я только сказал – а вы вот так как бы прореагировали на мое «отец Александр», потому что… Он сказал: «Да».

Потому что что?

«И отцами не называйте себе никого». Я только начал цитировать – он сказал «да». Вот с этого первого разговора мы никогда не говорили полными фразами. Потому что всегда – зачем мне цитировать, он-то как-нибудь Писание знает лучше меня. Я тоже неплохо к этому времени знал. Не успел я рта раскрыть, как он сказал – да. Но я продолжал так его называть, и я видел, что он не против. Тут образуется такое естественное понимание друг друга. Через 3 года я естественным образом крестился. Как шелуха отошла вся моя – какие-то некрасивые стороны моей жизни, которые были вполне приличны для любого советского молодого человека – кандидат наук, деньги есть, чего там – автомобиль, ездит, гуляет, какие-то там взаимоотношения с другими людьми. К моменту крещения священник спрашивает, хотите ли вы поисповедоваться. И мне как-то нечего было сказать, потому что уже сколько времени, целый год, я жил в такой замечательной обстановке – как в раю, ты понимаешь? У нас в детстве мама с отцом иногда ссорились, и я знаю про своих родителей, как и про себя, что-то такое, чего лучше не знать, – думаю, многие это знают. Я впервые оказался в такой обстановке. Теперь-то уже со дня смерти его прошло 15 лет. Не по горячим следам – не по горючим слезам – а теперь, через 15 лет, я еще раз хочу сказать: фантастическая семья.

Крещение вышло в связи с женитьбой. Он говорит: «Вы знаете, ну давайте это сделаем так, – и дал мне записочку. – Вот подъедете к отцу Дмитрию Дудко, такой есть священник энергичный, и он вас подготовит, и вы креститесь». Как-то он принял решение такое, что я должен у него креститься. Я послушно выполнял. Я настолько был им очарован, с ним было настолько удобно, легко, что не было такого – то, что называется в православной церкви послушание. Никакого такого не было. Он сказал – а ты сделал, а что не сделать-то? Я даже не задавался вопросом, а почему не он будет крестить, и почему нужно ехать к какому-то отцу Дмитрию Дудко. Но к этому-то времени уже было известно, кто такой был отец Дмитрий Дудко, и мне это только льстило: такой диссидирующий священник, помнишь его беседы. Я с ним познакомился – это было еще до комитета защиты прав верующих, накануне, может быть. Он меня крестил. А вот венчал – ты знаешь эти фотографии – отец Александр.

* * *

Он приходит домой. Возвращался после литургии: или накануне он там ночевал и служил – вечером исповедь, всенощная, исповедь; плохо спал, утром литургия, народ, толком не ел – наконец, вырвался, сел, если я в машине, подвез, или он на электричке доехал, и что он делал? В кабинет – и уже на машинке что-то трещит. Он, как правило, не писал уже в этот день. Но он отвечал на письма. А когда отвечать на письма? Потому что если это рабочий день – тогда у него по плану было что-то писать. А письма, письма – их же куча! Значит, он в электричке, в машине по дороге просматривал их – ответ уже готов, только сел скорее… сколько людей, какие замечательные переписки теперь опубликованы. И люди-то были не элементарные, и ситуации все были не элементарные. Как Шурочка Цукерман писала из Брюсселя, или как Юлии Николаевны письма. Или – «Ваш отец Александр», забыл ее имя…

Диана Виньковецкая.

Да. А письма какие она чудесные писала. Мы сидели на кухне; он приходил, говорил: послушайте. Для современного читателя это совсем не то – письма из-за границы – что для нас было. Люди уезжали – ведь как похороны были проводы. Все. Никогда больше не увидимся. На наши похороны они не приедут.

Несколько раз нескольким людям накануне его убийства он говорил: Да-да, увидимся. На похоронах. Несколько раз. Моему братцу, по-моему, то же самое сказал. Те, кто самые старые прихожане – они же такие увесистые люди. Они позволяют себе нечасто заходить в церковь, так ведь?

( ... )

…Хорошо помню. Лето. Будний день. В церкви никого. В буквальном смысле никого. Я стою вот здесь слева, где обычно теплота после причастия, ты знаешь это место в Новой Деревне. Там справа Николай Мирликийский, большая икона. Я стою здесь. Там икона. И еще в храме человека три. Среда, скажем. Лето. Все в отпусках. Да вообще никого нет. Я опоздал, приехал не к началу, я не причащался. Что я приехал? Не помню. Зачем приехал – не помню. Помню самое важное. Я вошел. Стою. Отец Александр молится. Я стою и вдруг – раз – из окон солнечный луч, и он прямо падает перед иконой Николая Мирликийского. Мы стоим. Богослужение заканчивается. И я: «Батюшка! Как-то сегодня было особенно хорошо». Он говорит: да, да. Я говорю – а вы не почувствовали, что… Он говорит: почувствовал. Я говорю: вот, прямо перед иконой стоял кто-то. Он: «Да; вы тоже почувствовали?»

Не знаю – ангел, сам Христос – я не видел ничего. Более того. Вот эти женщины – они же все время ходят – свечки, подсвечники, что-то там чистят, непрерывно этим занимаются; когда ходила эта женщина, ей нужно пройти вот сюда, она обошла (она идет – они же совершенно в отключке, не подключаются) это место, подошла, а потом назад – опять обошла. И опять. Можно сказать – а вот солнце падало, и может быть, как-то ее отвлекало и прочее. Факт остается фактом. Она прошла туда – обошла и пошла назад – обошла. Эта штука, этот подсвечник, стоял так, что по прямой надо было пройти прямо через это место – где явно кто-то стоял. Я почувствовал присутствие кого-то, кто стоит во время литургии незримо перед этой иконой, сюда падает луч света. Но я же у него спросил!

Как он молился во время литургии. С каким напряжением, с каким благоговением он служил даже в те моменты, когда священника не видно – это чувствовалось в храме. Искренне, вдохновенно. Особенная простота, благоговейная его простота перед лицом Бога. По великим праздникам это было ярко и торжественно. Или в пустом храме. Дома наедине, когда он молился, увы, нам не дано, никто не видел, как он молился, естественно. А вот посреди дня: отъезд, приезд – я же все время с ребенком, с Алей; он просто и ясно вдруг поворачивался сам к иконе и поворачивал ребенка за голову – рраз – повернулись к иконе, встали и коротко помолились… Особый дар, особо привлекательный дар батюшки говорить, молиться коротко, четко, ясно, неназойливо. Я не помню никогда, чтоб у кого-то это вызвало раздражение, что это как-то он сделал неуместно, неудобно, назойливо. Он настолько ясно жил с Богом, постоянно, что это как естественное продолжение нашего разговора – вот он повернулся и обратился к Богу. Он здесь, Он сейчас, Он с нами.

Так вот эта короткая молитва, благословение детей и взрослых, конечно, перед едой и после еды или перед застольем – всегда куда-то мы едем, торопимся часто – все это было то, что надо. Больше других слов нет. То, что надо.

***

Я приехал вечером как обычно домой и поднимаюсь по лестнице. Там в простеночке шкаф и коробочка с медикаментами. Стоит отец Александр. Лампочка под потолком. Достает таблетку, смотрит, что написано на упаковке… и забрасывает в рот. Другую. На третий раз – ну третью уже таблетку вот так закидывает в рот, я говорю: Батюшка! Он говорит – ничего-ничего, организм сам выберет. Потом мы проходим в кухню, потому что я приехал – знаешь, батюшка всегда говорил: сначала надо задать корму. Ужинать. Обычно всегда сам, обязательно в движении – но тут он сидел. Потому что суставы так болели. Наташа тут, обсуждаем, – да вот суставы у него распухли, – да и температура 40, оказывается, с лишним, он померил. Он говорит – жалко, бутадион кончился. Я на всю жизнь запомнил это лекарство. Потому что утром вскочил, у меня рабочий день начинался в 7.30 во Вниинструменте. Я рванул с утра пораньше, прилетел на работу, отпросился (потому что по телефону не положено было отпрашиваться). Тут же в аптеку. Тут же купил – я ж на машине – несусь назад. Мимо Новой Деревни еду. Внутренний голос и говорит: заезжай в церковь. Я ему отвечаю; а чего ж туда ехать, его ж тут – 40 температура, это же раннее утро, ну сколько часов прошло – не может он там быть. Фюить – мимо. Новой Деревни. В Семхоз прилетаю. Опять интуиция: вот я подъезжаю, еще ворота не открыл, я чувствую – дома никого нет. Пусто в доме, это сразу чувствую я. Захожу в калитку – Ангелина Петровна разгибается. И я на нее смотрю удивленным взглядом и говорю: а что… она говорит: Володя! Вы бы ему сказали это! Наташа уехала на работу; он встал, оделся, вышел на крыльцо, говорит, – не видит, что я с раннего утра в огороде вожусь, взял грабли и, опираясь на грабли, дошел до калитки. Поставил грабли, закрыл калитку и дальше так пошел. Я говорю: вот это да. А я как дурак сюда лечу сломя голову. Ну, развернулся, сел в машину. Будний день, шоссе пустое, двадцать пять минут у меня занимала езда. Через двадцать минут там. Вхожу – литургия кончилась, это была, скажем, среда – ясно, в храм что идти? – в домик! Захожу, батюшка сидит как ни в чем не бывало, с кем-то беседует за столом. Ну представляешь, вообще-то я несколько возмущен. Какие мои затраты. А он сразу: вы привезли? Я протягиваю этот бутадион ему и говорю: но ведь 40 температура! Он говорит: но отец же Стефан болен. А было известно, что отец Стефан уже две недели не служит (они же неделю один, неделю другой будние дни, воскресенье вместе, ты знаешь. А он служил две недели подряд, потому что у отца Стефана ОРЗ. Ты же понимаешь, священник, у которого из носа течет. Нельзя служить. Я говорю: да, но у него 2 недели тому назад, и ОРЗ (тогда всегда ОРЗ, давали такое заключение.) А он говорит: да, но у него же больничный лист. Но тут я не выдержал, и все присутствовавшие расхохотались тоже. Он тут же демонстративно принял этот бутадион…

Его атаковали. Я наоборот. Я сидел тихо-тихо. В машину сел – молчу. Ставлю один вопрос, очень маленький, когда уже невозможно не спросить.

Едем в машине. Целый цикл: едем в машине.

Читать дальше:
http://tapirr.livejournal.com/532921.html?mode=reply

Из его рук
воспоминания-интервью
Владимира Юликова об Александре Мене

Продолжение.
(Часть 1, часть2)

Едем в машине

( ... )

Оказывается, речь идет о ребенке, только что умершем в больнице, дочери полковника то ли МВД, то ли КГБ – естественно, не помню, потому что задача была не помнить таких вещей, – который умудрился найти через кого-то, как пригласить отца Александра – покрестить ребенка в больнице в Москве. Ребенку было 12-13 лет, девочке, умирающей от рака. Она умирала и уже орала в полный голос, потому что наркотики не действовали, и какая-то нянечка или медсестра посоветовала родителям вызвать священника, чтоб покрестил. Какой уж она там совет давала – ну, чтоб здоровее был, как только что мы с тобой рассказывали. И отец Александр поехал, несмотря на то что знал, что родители… Конечно, этого полковника там не было, ни мамы, никого, – а кто-то, они нашли какого-то посредника, привез его в больницу. Он прошел, покрестил ребенка. Ребенок улыбался, во время крещения не орал. Боль прошла. И больше не возобновлялась до момента смерти.

Через две недели ребенок умер – сияющий. Улыбающийся. Без боли. Отец Александр сидит впереди, это всё слушает.

- Они вам так благодарны, - причитает эта женщина, - они ищут способ вас отблагодарить. Но боятся контакта.

Он сказал: ну – что там благодарить. Ведь было поздно.

Я слушаю и не вмешиваюсь. Недаром же пальцем показывала. Никогда не вмешиваюсь в разговоры, когда там кто-то сидит сзади, чтобы они чувствовали себя совершенно свободно.

( ... )

Такая моя высшая награда от Бога, понимаешь? Я это каждый день вспоминаю. Мне очень радостно молиться в последнее время, потому что я чувствую его, ощущаю поддержку, поразительно. Я просто улыбаюсь. А иногда смеюсь.

продолжение следует

Мэр Архангельска Александр Донской: «Меня не арестовали благодаря публикации «Новой газеты»

В понедельник 19 февраля архангельскому мэру , который претендует на пост президента России, предъявили обвинения по трем статьям Уголовного кодекса

Обвинения предъявлены по следующим статьям УК РФ: «Использование заведомо подложного документа» (якобы Александр Донской использовал поддельный вузовский диплом для получения второго высшего образования), «Подстрекательство к подделке официального документа» (следователи настаивают, что Донской попросил ректора одного из архангельских институтов подделать диплом), а также «Незаконное участие в предпринимательской деятельности» (до вступления в должность Донскому принадлежала сеть магазинов в Архангельске).

В понедельник утром стало понятно, что Александр Донской пока сохранит пост градоначальника. Он рассказал «Новой» по телефону: «Благодаря вашей публикации меня не арестовали, а ограничились подпиской о невыезде. В соответствии с этим документом я должен каждое утро, в 9.30, являться к следователю в областную прокуратуру. Из-за этого я пока не смогу поехать в Москву: я собирался навестить Генеральную прокуратуру».

Привожу ниже интервью Александра Донского, которое вышло в Новой именно 19 февраля, вчера.
Оно очень важно, потому что очень наглядно показывает, буквально "на пальцах", какова государственная система, отстроенная на настоящий момент в России комитетом.

Я думаю даже, что чёткое представление о характере государства в Эреф можно составить по 5-7 текстам людей действительно осведомлённых.

Надо будет составить такой "реестр" современного эрефного "обществоведения"

В двух словах -о чём интервью и в чём история.

Мэр Архангельска заявил, что будет баллотироваться в президенты России.

Поскольку это намерение и заявление (даже при том, что у него нет никаких шансов на избрание) не было "согласовано" (от хунты разрешение не было получено), на него завели уголовные дела, и всех, кто с ним соприкасается в жизни и по работе угрозами заставляют оговаривать его.

«В понедельник, когда выйдет этот номер газеты, меня, видимо, отстранят от должности и арестуют»

Мэр Архангельска, решивший выдвинуть свою кандидатуру на пост президента России, рассказал в редакции «Новой газеты», как его уничтожают

( читать интервью )

http://novayagazeta.ru/

Москва с высоты птичьего полета

Это абсолютно всё чудовищно. Москва - это не город, это урод.
Выискивать здесь кусочки старого города - единственный способ
"прикоснуться к прекрасному". А ведь архитектура - это так хорошо.
Но архитектуру надо искать не в Москве...

(c) 2007 Russos