tapirr

Из его рук
воспоминания-интервью
Владимира Юликова об Александре Мене

Продолжение.
(Часть 1, часть2)

Едем в машине

Ну, например. Садимся в машину. Ты знаешь прекрасно – молодые люди всегда около него были, которые очень любили его атаковать вопросами. Едем. Он уже торопится, говорит, что обещал покрестить младенца. Надо скорее, а эти молодые люди не успели доспросить свои вопросы – потому что он принимал в первую очередь тех, которых надо было поддержать. А уж когда у вас вопросы, знаете, академического плана – ничего, вы такие умные, сами разберетесь. Ему эти люди были очень симпатичны, ему ужасно было приятно с умниками-то побыть, он очень любил тех, кто читал книги, кто разбирался.

Он уже улыбаться начинал, они еще вопрос задают – а он уже улыбается. А тут очень просто они стали атаковать: ну что он едет на крестины-то? Ясно же: во-первых, запрещено. Это ведь подставляться – мало ли кто там потом расскажет. Крестить на дому запрещено. Все, понимаешь, лишний камень в свой огород получить. Это уже был конец 70-х годов. Еще до прямых на него гонений, но ведь за ним-то всегда был глаз да глаз. Всегда. И с улыбочкой, с подковыркой говорят – батюшка, ну а что вы вот едете, вы теряете свое время драгоценное, – с таким подкатом замечательным – и едете крестить младенца грудного. Ну, они, – говорит, – как-то в церковь побаиваются… Снова не унимаются, говорят, что – ведь крестят-то ясно почему. Потому что считают, что здоровее будет. Батюшка молчит в ответ. Но тот не унимается: а вы вот как к этому относитесь? Будет здоровей-то? Если покрестить младенца? Батюшка – я помню хорошо – задумался, сощурился так очень ненадолго и ответил: будет. Будет, будет! Мне ужасно это понравилось, что он так ответил. Будет. Будет здоровее. Хорошо!

Все-таки приятно это было услышать во всех отношениях. Вообще многие любили наскакивать на батюшку вот в таких разговорах, когда только свои. Ясно, что он шестидесятник такой, потому что увлекается наукой. Ты знаешь, в книгах у него – в «Истоках религии» – много того, что потом так бурно расцветало, а сейчас как-то, по-моему, заглохло, или мы уже по-другому живем. Журналы «Химия и жизнь», «Наука и жизнь», а потом, позже, Спирин – академик с его биополем, уже в предперестроечное время. Тогда всех это волновало – и какой-нибудь полтергейст, и гипноз, и внушение, и передача мыслей на расстоянии. А я-то все это прошел в школе где-то и в оттепельное время, когда публикации были. Академик Васильев такой был, в довоенное время с военными целями думали как-то это использовать, – он доказывал, что мысль на расстоянии передается, ставил опыты. Книжка была о передаче мыслей на расстоянии – но без всяких разоблачений, зачем ему это разрешили. В перестроечное время посыпалось – вторая теневая сторона: все это потому разрешили, что в военных целях. И куда этого академика Васильева дели – вроде его не очень репрессировали; во всяком случае лабораторию прикрыли.

Ведь очень мало чего я могу вспомнить именно потому, что я старался ничего не запоминать. Все время занимался самоцензурой и чистил память. Как только мы обсуждали что-то касающееся работы в группах или персонажей… Если он обсуждал какие-то вопросы, кто будет доставлять Библии, откуда они возьмутся, или он меня посылал к владыке и передавал, те, что он с собой привез, – ясно было, что об этом надо было забыть и никому об этом не рассказывать – куда ты ездил. Потому что он привез книги отца Александра брюссельские, передал ему не для того, чтобы кто-то узнавал, что он их ввозит. Ввозил книги, которые на обысках отбирали. Его-то не обыскивали. А если обыскивали, то значит, он их достаточно хорошо прятал. Не тоннами возил, но регулярно и постоянно. И батюшка, конечно, с ним очень редко контактировал, чтобы не бросить на него тень.

Так вот, садимся в машину. (Когда он освещал мою машину, закончив, он сказал: ну все – теперь у нее маааленькая душа, но все-таки есть!»)

Конечно, эти поездки на машине были замечательные, потому что он о чем-то высказывался, прочитывал какие-то письма, которые тогда уже приходили в большом количестве. Он сидит впереди, а женщина какая-то не успела что-то ему передать и просила – вы знаете, мне очень нужно вам сказать… Он говорит – садитесь. Она села на заднее сиденье. Они обменялись несколькими фразами, а я естественным образом, выезжая от Новой Деревни на шоссе, поглядываю в зеркало. Поглядываю назад и вижу ее-то – она сзади сидит – как она пальцем показывает на мою спину батюшке. Жест совершенно понятный: можно ли при нем говорить? Он сказал – можно, можно. Не один раз это бывало, но я всегда эту информацию старался выбросить из головы. Она же не зря спрашивала.

Оказывается, речь идет о ребенке, только что умершем в больнице, дочери полковника то ли МВД, то ли КГБ – естественно, не помню, потому что задача была не помнить таких вещей, – который умудрился найти через кого-то, как пригласить отца Александра – покрестить ребенка в больнице в Москве. Ребенку было 12-13 лет, девочке, умирающей от рака. Она умирала и уже орала в полный голос, потому что наркотики не действовали, и какая-то нянечка или медсестра посоветовала родителям вызвать священника, чтоб покрестил. Какой уж она там совет давала – ну, чтоб здоровее был, как только что мы с тобой рассказывали. И отец Александр поехал, несмотря на то что знал, что родители… Конечно, этого полковника там не было, ни мамы, никого, – а кто-то, они нашли какого-то посредника, привез его в больницу. Он прошел, покрестил ребенка. Ребенок улыбался, во время крещения не орал. Боль прошла. И больше не возобновлялась до момента смерти.

Через две недели ребенок умер – сияющий. Улыбающийся. Без боли. Отец Александр сидит впереди, это всё слушает.

- Они вам так благодарны, - причитает эта женщина, - они ищут способ вас отблагодарить. Но боятся контакта.

Он сказал: ну – что там благодарить. Ведь было поздно.

Я слушаю и не вмешиваюсь. Недаром же пальцем показывала. Никогда не вмешиваюсь в разговоры, когда там кто-то сидит сзади, чтобы они чувствовали себя совершенно свободно.

А когда женщина только вышла – я запомнил, на меня это произвело впечатление, что "было поздно" – я тут же спросил: батюшка, а вы так сказали странно – что было поздно. Что вы имели в виду?

- А что, говорит, Володя…

Мы говорили пунктиром, всегда было понятно, что за этим стояло. Если б вызвали пораньше, он считал, что его появление могло изменить ситуацию. Я же не спрашивал – а что она там? в сплошную опухоль превратилась? Это же метастазы, это же рак. Разные были ситуации с раковыми больными.

Ты знаешь его. Фамилия типа Илюшенко. Семья, муж и жена. Довольно-таки поздно мальчик появился. Тоже в этом возрасте, лет 13. Высокий мальчик, хорошенький. Шея замотана бинтом – опухоль. Уже на Каширке в раковом центре. Я заезжаю. Надо быстро доставить какие-то ампулы с кровью, потому что эту кровь отвозят потом на поезде в Пущино, там доктор, профессор-женщина, она умудрялась какие-то средства медикаментозные создавать с использованием крови больного – но надо было срочно отвезти, и она что-то делала, потом это возвращалось сюда в центр, они принимали и как-то вкалывали ребенку, и бывали случаи, что выздоравливали. Свежая кровь – быстро доставить – быстро ей. Я в этом участвовал. Они потом меня приглашали к себе. Ребенок умер. Для меня, а только-только я крестился – пожилые люди в приходе отца Александра, такие гуманитарного образования, в отличие от моего – вроде бы должны быть столпы веры. А тут они ехали со мной в машине – то ли я уже был у них дома, они меня приглашали, потому что я как бы свидетель, последний раз видел их ребенка до смерти и помогал из последних, они чувствовали какое-то родство и пытались излить душу, – и он как-то в расстройстве таком, почти в слезах, мне говорит: ну как же так, Володя (наверно, это было в машине, потому что он бы не сказал это при других людях, я уверен), в такие минуты я думаю – где же Христос? Вы же видели, какой мальчик хороший. Он действительно очень хороший, такой интеллигентный, симпатичный, высокий. Во всех отношениях такой чудесный ребенок. И, говорит, он никогда не злобный, он с детьми никогда не дрался – ну такой ангел, агнец. Я его мало видел, уже в этом центре. Дети, пришибленные лекарствами, химиотерапия… Где же был Христос? И вот сейчас, когда я, мы так страдаем – где же Он?

Я сказал: «Как? Здесь. Здесь. Сейчас Он здесь. Он нас слушает. Это же ясно – что Он сейчас с нами». И больше ничего не сказал. Он так замолчал, как ни странно – этот очень образованный человек, который много книг переводил, не просто хорошо знает Евангелие, исповедуется, причащается, – но куда больше меня читал, наверное, чего-то такого серьезного – и он как-то потерялся от этого страдания.

При встрече с батюшкой я говорю – вы знаете, вот я у них был, вот так, так и так, и я так чувствую, что – ему бы неловко было сказать своему какому-то коллеге или приятелю, ровеснику, потому что для него это было бы как бы уронить достоинство. А я намного его моложе, и все, что нас связывает, позволило ему так искренне – он такой интеллигентный человек и он мягко говорит, но в общем возопить – в этот момент, в минуту такой богооставленности. Батюшке говорю, что вот я ему это сказал, и не знал, что еще можно человеку сказать в такую минуту.

Отец Александр: вы очень хорошо сказали, больше ничего не надо было говорить. Я так понял, что – как мы всегда говорим в шутку, когда видим явное проявление Бога в каких-то мелочах – вот Бог есть, так и тут, он так и сказал – что Бог есть. Что ничего не надо больше. Если б я тебе сегодня стал говорить – ну как же так, ну как же это он так, Бог-то, куда же он смотрит? Все-таки в нашем с тобой уже состоянии мы уже столько прожили и видели столько чудес в жизни. И главное наше чудо, главная ценность моей жизни – это встречи с людьми, вершиной моей жизни – конечно, отец Александр Мень. Никаких сомнений. <...>

Такая моя высшая награда от Бога, понимаешь? Я это каждый день вспоминаю. Мне очень радостно молиться в последнее время, потому что я чувствую его, ощущаю поддержку, поразительно. Я просто улыбаюсь. А иногда смеюсь.

продолжение следует